Геннадий Машкин

Из книги "Стенкой и в одиночку"

(Воспоминательное повествование, Иркутск, 1998)

 

 

…Иногда мы предпринимали вылазки в дачный городок писателей Красная Пахра. Там зимой 1965 года Шугаев с Вампиловым провели несколько месяцев на даче Б.А. Костюковского, питаясь картошкой и капустой и пытаясь пристроить свои первые произведения в Москве. Напечатать удалось весьма скромные объемы, но зато на дачный огонек к ребятам повадился заходить сам Александр Трифонович Твардовский. И он, распознав отзывчивых без тени навязчивости и искательства сибиряков, разговорился с ними. За зиму Саша и Слава прошли своеобразный вспоминательно-творческий курс Твардовского, о чем потом Шугаев напишет в очерке "Зима в Пахре". Многое из того, чем мастер делился с подмастерьями, иной раз как бы размышляя вслух, и что они пересказали нам в Иркутске, я прочитал потом в книге Твардовского "Статьи и заметки о литературе", выпущенной в 1972 году издательством "Советский писатель". Но живому общению с народным поэтом можно было только завидовать. А общительные и веселые "сторожа" дачи дяди Бори познакомились и с другими соседями Костюковского, в том числе с Владимиром Федоровичем Тендряковым.
Дружеская связь наших ребят с Тендряковым выросла в духовный мост с Иркутском. И когда встал вопрос о рекомендации для вступления в Союз писателей мне, Вампилов с Шугаевым решили, что попросят Тендрякова дать мне "добро", поскольку он хвалил мою повесть "Синее море, белый пароход". Так и я вышел на Красную Пахру, где получил от самого Владимира Тендрякова добрую сопроводи-тельную в Союз писателей.
В очередной визит в Красную Пахру мы приехали не с пустыми руками и карманами: запасаться провизией тогда приходилось еще в Москве. С оттопыренны-ми карманами мы продвигались в затылок друг другу по узенькому асфальту к дачным домам среди деревьев, вот-вот готовых выпустить первый листок после слякотной зимы.
И вдруг за поворотом мы наскочили на двух собеседников с женщиной, по-чтительно стоящей поодаль.
Шугаев замер, а Вампилов бросил мне через плечо:
- Твардовский и Симонов!
Я и сам уже успел их узнать: седого, благообразного Константина Симонова в спортивном костюме, видно, на прогулке с женой, и Александра Твардовского, коренастого, моложаво круглолицего, в рыжем полушубке, утепленных сапогах и с витым посошком в руке. Твардовский что-то горячо объяснял Симонову, постукивая посохом по асфальту. Нам резоннее было обойти по жухлой травке знаменитых собеседников, и Шугаев уже скользнул на обочину.
Но тут краем глаза из-под козырька финской шапки Твардовский заметил нас, повернулся на каблуках и раскинул объятия.
- Ребятки! Сибиряки! Рад лицезреть вас!
И, не дав опомниться нам, крепко обнял Славу, потом Сашу.
Шугаев тут же представил Твардовскому меня, напомнив про статью в "Но-вом мире", которую Лев Кассиль написал о моей повести.
- Ну, как же…Помню…- заверил щедрым голосом поэт и обнял меня. - Молодцы сибиряки, что друг за друга стеной! А как сладко от вас водочкой пованивает…
- Мы как раз идем вспомнить те зимние вечера у дяди Бори, - намекнул Вампилов.
- Может, с нами, Александр Трифонович, - предложил Шугаев, - на старый огонек?
- Рад бы, ребятки, посидеть с вами, - вздохнул Твардовский, - да завтра мне на прием в высоком доме…Так что вы уж без меня повспоминайте те хорошие вечера…
Мы попрощались, и тут даже Симонов, флегматично посасывающий трубку, кивнул нам. Что ж, эта короткая встреча давала нам разгон для большого разговора за дачным столом. Но дача нашего дяди Бори оказалась на замке. Недолго разду-мывая, мы взяли направление на двухэтажный особняк, окрашенный в веселые тона, и через десять минут были в рабочем кабинете Владимира Тендрякова на солнеч-ной стороне дома.
Хозяин, подтянутый и энергичный, с вьюнками светлых волос над выпуклым лбом, с видимым удовольствием оторвался от машинки. Мы расселись за журнальным столиком и как-то естественно уставили его своими карманными запасами. Тендряков, расспрашивая нас на ходу о делах, принес рюмки, чашки, и наш разговор перешел на доверительную ноту товарищеского застолья.
Владимир Федорович давно не отрывался от работы, рад был гостям и ожи-вился по-мальчишески. Наш разговор переходил от политики к литературе, от нее к деревне, потом наступил черед философским проблемам, перебрали кости секрета-рям правлений и обсудили последние публикации в журналах. Яркие выразительные суждения Тендрякова как бы подводили черту под нашими запальчивыми выступлениями. Шугаев посетовал, что его и мою новые повести завернули в "Юности" по причине остроты материала, который не вписывался в массовый тираж журнала.
- Получается, чем выше тираж журнала, тем мармеладнее в нем вещи, - горячился наш товарищ.
- У "Театра" не такой уж великий тираж, а тоже не печатает "Утиную охоту", - заметил Вампилов.
- У меня первую повесть сняли из "Ангары", - напомнил я, - а там тираж кот наплакал.
Тендряков грустно качал головой, но взгляд его синих навыкате глаз был остр. Чуть окая, он пообещал:
- Дайте срок, и литчиновники увязнут в мармеладе…
- Да сколько могут вещи лежать без движения? - возмутился Шугаев.
Тендряков красноречиво покосился на свой глухой шкаф в углу, покривил рельефные губы и сказал:
- Сильной вещи отлежаться не страшно, а слабой лучше и не появляться ни при каком режиме.
В знак согласия мы подняли свои бокалы.
…Вспоминаю тот взгляд Владимира Федоровича и те слова, когда посмертно напечатали его повести и рассказы, ставшие явлением даже на фоне только что изданных шедевров А. Платонова, М. Булгакова, В. Набокова…
_____
Геннадий Николаевич Машкин (1936 г. рожд.). Окончил Иркутский горно-металлургический институт, работал геологом, член Союза писателей, автор более пятнадцати книг. Живет в Иркутске.